Monday, September 26, 2016

EYES WIDE OPEN: Marlen Khutsiev's film IT HAPPENED IN MAY (1970)

Printed version appeared in the Telluride Film Festival publication Film Watch (2016)

Todorovsky and Arkhilovski in It Happened in May
Old films are like a message in a bottle, mysterious and enchanting, even more so if written in an hidden code to elude the censor. Sophisticated and committed to self-expression, Soviet film makers from Eisenstein to Muratova have made such coding part of their cinematic aesthetic, and as Soviet experience fades into distant past, lovers of vintage cinema would do well to keep this in mind. Marlen Khutsiev belongs to the Olympian roster of Soviet directors auteurs whose films transcend ideological regimentation. Few have more successfully incorporated this constraint, making it part of their cinematic expression.

Marlen Khutsiev
Marlen Khutsiev(his given name is a contraction of MARxLENin) was born in 1925 in Tbilisi, Georgia, to a father who was a committed Bolshevik revolutionary and shot, like many, in the Stalinist purges in 1937. This year Khutsiev plans to release his thirteenth film featuring a dialogue between – appropriately for a nonagenarian director – two Russian sages, Anton Chekhov and Leo Tolstoy. Khutsiev is, perhaps, best known for his 1961 I am Twenty (a.k.a. Zastava Ilyicha) and July Rain (1966) – films that share the cinematic “vibe” with Michelangelo Antonioni’s L’Avventura (1960) and Blowup (1966). Like Antonioni’s, Khutsiev’s films became iconic for the 1960s generation.

It Happened in May (Был месяц май, 1970), too, is intensely contemporary. Released to mark the twenty-fifth anniversary of the end of WWII, it falls thematically within the range of government-sponsored topics: victory over the Nazi evil, war-time heroic sacrifices, and staying vigilant in the face of the uneasy coexistence with the former foe. In the USSR, by 1969, the victory in WWII has largely replaced the revolution of 1917 as the principal source of legitimacy for the Party and the state. Accordingly, movie houses, TV screens, theaters, bookstores, and media were saturated with war themes.

There was also a pernicious side to this enforced obsession: the Brezhnev regime used the theme as a cover for rehabilitating the war-time supremo Joseph Stalin and his party’s Gulag record. Like many among the intelligentsia, Khutsiev was appalled. Although not a dissident, he joined other prominent artists and scientists in 1966 who petitioned against creeping Stalinism. No wonder, then, that he approached the war theme from an unusual angle and introduced his own, subtly discordant, note into the official chorus of commemorative hosannas.

A war movie, It Happened in May is set paradoxically on a bucolic German pig farm, untouched by war, a few days after the Nazi surrender. But before the story begins, as if to get the requisite bravura out of the way, Khutsiev opens with a five-minute montage of war footage, replete with a deafening battle-field soundtrack overlaid with Tchaikovsky’s Manfred and culminating in the hoisting of the Red flag over the Reichstag. Then, all of a sudden, come the deafening silence and the indolent air of the opening scene: the protagonist, a young Lieutenant (Alexander Arzhilovsky) wakes up on a peaceful sunny morning in a clean and puffy farmer’s bed. There were more surprises to come.

G. Baklanov
Made for television, which explains its generous use of close-ups and a spare setting, the film is based on a short story by a war veteran writer, Georgy Baklanov (Fridman), entitled  “The Wages of Horror” (Почём фунт лиха,"1962). Baklanov (1923-2009) was a well-known chronicler of WWII much admired for his authenticity and honesty. In his story, an old veteran recalls how, as a young officer, he was stunned when coming face to face with the Nazi camps and ovens, concealed by the civilized surface of German life. On the face of it, the film, like the story, was meant as a message in a bottle from the WWII generation to be discovered by their carefree descendants a quarter of a century later. But while Baklanov’s narrative is straightforward, the film infuses the central moment of discovery with extraordinary resonance and depth.

A small detachment of Red Army scouts, led by a twenty-one-year-old lieutenant, is quartered on an idyllic German farmstead that appears untouched by the war. The soldiers are making friends with the farm’s German owners who are as eager as the Russians to put the war behind them. The camera focuses on the simple pleasures of peace: sleeping late, a hearty meal, sharing a carafe of cider, the soldiers making simple conversation in broken German, their clumsy courtship of the farmer’s pretty wife. The farm raises pigs, and the soldiers are eager to help the young-looking farmer’s wife in her chores around the well-tended pigsty. But come evening, the farmer, mindful of the soldiers’ gallantry, takes his wife and their teenage son to spend the night with relatives in a nearby village. The overall scene’s setting is serene but the inquisitive camera eye, awkward silences, strained exchanges, and the  scene’s flat, shadowless light lend the opening episode the air of the uncanny – a Gothic fairytale castle, its ghosts too shy for the light of day.

Early in the evening the young Lieutenant is summoned by his superior to a nearby estate where a group of junior officers are celebrating the end of the long war. The Lieutenant mounts a trophy motor bike and speeds to the party along a beautiful wooded alley. Within sight of his destination, an opulent German country house, he fumbles and crashes. For a moment he looks dead. This is how Khutsiev prepares him for a nocturnal encounter with the ghosts – readies him for the descent into hell.

The accident leaves the Lieutenant dazed but uninjured and he soon joins the partying officers, raising melancholy toasts in honor of fallen comrades and singing melancholy Russian songs. They have seen too much grief and lost too many comrades to enjoy their victory celebration. As the party comes to an end, the host, a Sr. Lieutenant (played by the film maker Peter Todorovsky wearing his own war-time uniform), invites officers to go for a ride in a captured German
convertible. Unexpectedly, they are stopped at a mysterious gate, not quite realizing they have arrived at the gates of hell, a Nazi concentration camp. Inside, still clueless, they enter the dark buildings. Illuminated by their flash lights, various objects come into view: mysterious empty cans (the gas Zyklon-B), mounds of abandoned footwear, spoons, and finally, heavy oven doors that the visitors take for the camp’s heating system.

Only later, when the Lieutenant encounters the camp’s former inmates, who wander onto the pig farm in the night, does he learn the truth about the death camp: the gas ovens, the burning of the victims, the use of human ashes to fertilize the nearby fields. When he finds out that their hosts had been complicit in having one of their Polish forced laborers gassed, the officers go searching for them in the nearby village. In vain. The family has disappeared. The farmstead is also empty, except for the pigs. The final shot is of the Lieutenant.
He is standing alone, dazed and bewildered by the revelation, while around him the farm’s well-tended pigs are crowding the yard, a fairytale visual substitute for the disappeared family.

The film’s final segment, like the introductory part, consists of a montage of documentary footage, but this time, the clips show street life of modern European cities – Berlin, London, Paris, Moscow – replete with well-dressed men, women and children hurrying on their way along avenues pulsating with traffic. Wearied by the horror, the eye feasts on these quotidian scenes. Without warning, the human traffic begins to flow onto the grounds of a concentration camp museum.

Now the moving images get interspersed with some of the most famous stills of the Holocaust. The knowing viewer is perplexed. The stills show what look like exclusively Jewish victims whereas those in the film are a Polish couple forced to work on the pig farm.
The camera lingers, moves on, and then returns to one of the iconic holocaust images – a seven-year-old Jewish boy from  the Warsaw ghetto, his arms raised in a gesture of surrender. The present-day footage resumes, and the camera picks out a charming boy of the same age and follows his gaze before fading into the credits.

This final juxtaposition – a Jewish boy victim and his happy and free counterpart of 1970 – invites the Soviet viewer, keenly aware of subliminal messaging, to recapitulate the film narrative mentally, thereby deciphering its other layer of meaning. Apparently the film functioned also as a silent protest against official Soviet anti-Semitism. Soviet propaganda habitually suppressed the story of the Jewish holocaust and denied the Jews’ singular status as victims of the Nazi extermination policies.

Baklanov must have been ecstatic for the way Khutsiev  “unpacked” the hidden, perhaps even unconscious, layers of his short story. In a rare tribute of one author to another, he renamed his "Wages of Horror" after the film.  In all subsequent publications the story appeared as “It Happened In May.”

August 2016
Berkeley, California

Thursday, September 22, 2016


Бабель в 1924 г.

Рассказ Бабеля и с чем его едят 

По своей насыщенности, сквозной гармонизации элементов, вспышке сознания (éclat, epiphany, прорыв в вечность) и при минимальном объеме, рассказ Бабеля близок лирической поэзии современников. По своей тематике — насилие и секс, как вместе, так и в отдельности, но всегда в резонансе с ломкой социального, если не мирового, уклада — путь его лежит в плоскости западной литературной традиции, которая берет начало от Гомера и Священного Писания. 

Бабель -- модернист

Афористично сформулировал это положение современник Бабеля Осип Мандельштам. Размышляя о смысле недавно разразившейся мировой войны, он восклицает: «Когда бы не Елена, / Что Троя вам одна, ахейские мужи?» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса», 1915). Иными словами, мировой конфликт — это большой космос, a малый — это узел любви и ревности, желания и насилия в одной судьбе. И наоборот. Гомер неразрывно связал эти два космоса и сделал их основой западной литературной традиции. Перефразируя друга Бабеля, Владимира Маяковского, мы говорим «любовь и ревность», а подразумеваем «войну» или «революцию», или говорим «война», «революция», а подразумеваем «насилие и любовь».

Аналогично со Священным Писанием и его ролью в западной литературной традиции: о чем бы ни шла речь в частности — о праотцах или племенах израильских, об Иисусе ли Навине или Иисусе Назаретянине, — повествование, как заметил проницательный Эрих Ауэрбах, толкуется предсказательно-фигурально (figura): оно  призвано определить и отдельное событие, и весь космос -- весь божий мир… Так ветхозаветное древо познания добра и зла уже включает в себя -- предсказывает фигурально -- крест распятия в Новом Завете.

Правда, то, что верно для всей традиции, будет верно для всех, кто ей принадлежит. Особенность же Бабеля и других модернистов начала прошлого века (Мандельштама и Хлебникова, Ахматовой и Джойса) в ясном осмыслении как истоков этой традиции, так и исчерпанности её канона. А с каноном они боролись через по‑новому осознанное возвращение к первоосновам. Мандельштам и Джойс -- к Элладе, Хлебников -- к мифическим праславянам, Ахматова -- к Ветхому и Новому завету -- но приближенным к низменной повседневности (см. "Лотова жена"). Аналогичный ход характерен и для религиозного фундаментализма с его жаждой возврата к раннему христианству именно в повседневности, и для психоанализа с его отсылкой к античности через "низ" (Эдипов комплекс и т.п.), и для тоталитарных политических идеологий таких, как коммунизм, фашизм, нацизм (возвращение к по-новому осмысленным истокам). 

В этой перспективе модернизм, особенно русский, делает заявку на Ренессанс, на возрождение античности в современности, а буквально -- на игру в невольное, подсознательное угадывание в современном искусстве его древней канвы (так мы узнаем в Стивене Дедалусе Джойса Улисса, и так Мандельштам "узнает" в Крыму Древнюю Элладу - см. его "Золотистого мёда струя").  

Так же и колоссальная насыщенность миниатюрного рассказа Бабеля позволяет читателю принять участие в модернистской игре и разглядеть в перипетиях сегодняшнего дня с их острым бытовизмом подоплеку священного текста, а в оглушительном шуме и гаме современности — вариацию темы, которую разыгрывает весь мировой оркестр. Рассказ Бабеля -- фигурален. Он отсылает нас к архетипам культуры и позволяет нам разглядеть их в казалось бы банальной и грязной современности. Ниже я покажу это на примере "Короля."

Жанр маленький и жанр большой

И последнее о жанровой "неразборчивости," а вернее, о жанровой синтетичности Бабеля. Как русские лирические поэты‑современники, такие, как Блок («Трилогия вочеловечения»), Мандельштам («Камень», «Вторая книга», «Воронежские тетради»), Ахматова («Вечер», «Четки», «Anno Domini»), Бабель писал циклами, главным образом от первого лица как бы единого рассказчика с (авто-) биографией, который непосредственно связан с описываемыми событиями. 

Так «Одесские рассказы», «Конармия», «Рассказы о детстве» и др. -- все связаны, казалось бы, с одним рассказчиком, у которого "на сердце осень, а на носу очки". Благодаря такой циклизации, мастер ослепительно выразительной и гибкой малой формы, Бабель выстраивает свои рассказы в эпический цикл. Серия его рассказов разворачивается в единое эпическое пространство, а в нем раздается голос и вычерчивается фигура как бы автобиографического рассказчика, обладателя неповторимого бабелевского голоса. 

Бабель -- создатель этой новой гибридной формы (что-то подобное возникает и у Зощенко). Его цикл рассказов подобен современному роману с его одержимым рефлексией героем.  Но в своем сочетании яркого лиризма, свойственного малой форме, и эпичности, большой темы и интимного автобиографизма, Бабель остается непревзойденным. Любопытно, что последователей у него оказалось много именно в Америке: такие, как писательница Грейс Пейли (Grace Paley) с ее циклами рассказов и Филип Рот (Philip Roth) с его циклами якобы автобиографических рассказов и романов о Цукермане, и, полагаю, Джон Апдайк (John Updike) с его романными циклами о Гарри "Рэббите" Ангстроме...

Ты - жид или русский?

Любители ярлыков часто задают вопрос: русский или еврейский писатель Бабель? Он в полной мере и тот и другой, как, например, Гоголь (украинский и русский), Джеймс Джойс (ирландский и английский), Филип Рот (еврейский и американский), Джеймс Болдуин (негритянский и американский), или Видиадхар Найпол (тринидадо‑индийский и английский), Набоков (русский и американский). Но нам важно уточнение, а не ярлык.

Тематика, авторский голос — в основном, но не исключительно — связывают Бабеля с жизнью недавно модернизированного еврейства Одессы, портового города на западной окраине Российской империи, который сыграл гигантскую роль в создании русской советской культуры (Олеша, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров, Рихтер, Ойстрах, и др.). Одесское еврейство было многочисленно, значительная часть его отличалась зажиточностью, образованностью и широтой кругозора. Быть евреем в Одессе не означало быть безнадежно ущемленным, как бывало в черте оседлости и за её пределами. Портовый город был наполнен иностранцами, и одесситы из образованной среды города, в том числе и евреи, чувствовали себя не меньше европейцами (иногда и больше), чем подданными Российской империи (об этом хорошо сказано у Юрия Олеши). Не удивительно, что первоучителями литературы для Бабеля стали французы (как, кстати, и у Горького, который в юности зачитывался "Королевой Марго"). От этого одесского космополитизма и идёт та удивительная раскованность, с которой Бабель обращается с еврейской темой, такой болезненной у многих других. Полагаю, что эта свобода от типичной русско‑еврейской ущемлённости и поразила Горького в молодом, явившемся с улицы Бабеле.


Самый ранний из «Одесских рассказов», «Король», уже дает представление о том, как Бабель, «много битый, но не убитый» (Шкловский) в польскую кампанию 1920 года, строил свою новеллу, наслаивая, как в палимпсесте, «нечестивую» современность на освященные традицией архетипы. Взгляните еще раз этот хорошо известный миниатюрный рассказ -- это зерно, из которого вырос весь, или почти весь, последующий Бабель.

Впервые напечатанный в июне 1921 года в изголодавшейся и обнищавшей Одессе, «Король» начинается с описания раблезианской дворовой кухни, где готовятся яства для свадьбы сестры Бени Крика. Несметные груды еды, ручьи поварского пота и само гомерическое пиршество отсылают к карнавальному роману Рабле и задают рассказу общий пародийный и утопический тон. 

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

"Король" - это прозвище одесского гангстера, выставленное в заглавие, и оно подсказывает еще один сюжет, на этот раз взятый из еврейского Священного Писания, точнее, Священного Писания в изводе еврейской хасидской традиции. Это -- пришествие Мессии, то бишь царя (Король), помазанника Божия, с сильной рукой (десницей с браунингом), призванного установить мир и справедливость. Что и делает бабелевский Король, хоть и в ироничном ключе. Соответственно, власть переходит из рук гонителя евреев, государя императора, в руки еврейского короля бандитов, Мессии в кавычках. Бабель иронически подчеркивает это устами нового полицейского пристава: "Там, где есть Государь Император, там нет короля." А получается именно наоборот!

Беня устраивает пожар в участке, полицмейстер вынужден отменить облаву, и собравшийся на свадьбе мир одесской Молдаванки — а фигурально и мир вообще — может насладиться древней еврейской утопией Субботы — и как в Шабат, покойно «пить и закусывать» и не "волноваться этих глупостей». 

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

Еще два ключевых сюжета выплывают во вставной байке, повествующей о женитьбе Бени Крика на дочери молочного магната Эйхбаума. Созвучная знаменитому формалисту Борису Эйхенбауму, автору "Как сделана 'Шинель' Гоголя" (1918), фамилия Эйхбаум намекает на присутствие литературного мотива, как бы подсказывая читателю, что поставщик молочных продуктов с незамужней дочерью может оказаться пародией на -- Шолом‑Алейхема, автора рассказов о Тевье‑молочнике с его пятью незамужними дочерьми.

Так Бабель предлагает читателю сопоставить новое искусство со старым, свое авторство — с творчеством "еврейского классика" Шолом-Алейхема, выстраивая аналогию между литературной преемственностью и коллизией Бени Крика и его будущего тестя Эйхбаума. Среди благ, которые Беня Крик предлагает Эйхбауму взамен на руку его дочери, есть одно намекающее на литературный план: Беня обещает похоронить своего тестя с честью на первом еврейском кладбище «у самых ворот» и поставить ему «памятник из розового мрамора». Exegi monumentum. Я памятник себе (тебе?) воздвиг нерукотворный... Так Бабель с улыбкой отсылает читателя к священным для русского читателя классическим архетипам.

Здесь Бабель выстраивает легенду своей авторской генеалогии. В ее рамках Шолом‑Алейхем — отец литературы на идиш (как Пушкин - русской), а он, Бабель, его молодой лихой "зять," создает русскую еврейскую литературу. Терье, герой рассказов Шолом‑Алейхема, беззащитен, он — молочный ("мильхер" на идиш, т.е., неспособный на насилие), а герой Бабеля — новый еврей, размахивающий браунингом бандит "большого города". Отчасти осовремененные евреи Шолом‑Алейхема еще стоят одной ногой в патриархальном мире и соблюдают кашрут. Напротив, евреи Бабеля -- модернизированы и стоят обеими ногами на улице "большого города": им наплевать на табу иудаизма, и они режут телок на ферме Эйхбаума так, что их телята вопреки Закону «скользят в крови матери». 

В «Короле» Бабель оставляет мир Шолом‑Алейхема позади, хотя и не отрицает преемственности и признает, пусть с иронией, что многим обязан ему: он ведь готов поставить своему литературному "тестю" «памятник из розового мрамора», однако  при условии, что стоять он будет у кладбищенских ворот. Как перекликается этот образ с повторяющейся записью из Дневника Бабеля: "До свиданья, мертвецы!"

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)
Одновременно, в «Короле» Бабель вплетает еврейскую ленту в западный (включая русский) литературный канон. И здесь же он впервые обрисовывает карту будущей русской еврейской литературы своего собственного извода.  Не пройдет и четырех лет, как он заселит еë пространство еврейскими бандитами из Одессы, их «кузенами» — казаками из Первой конной армии Буденного и галицийскими хасидами, -- а потом прибавит к ним кучу еврейских родственников и русских соседей мальчика «Бабеля» (так зовет его мать в рассказе «Первая любовь») -- того самого мальчика, который действительно пережил погром в Николаеве, мальчика,  чья юность прошла в Одессе -- в порту, из которого ему открывался весь мир ХХ века… 

Исаак Бабель в 1907 г.

Беркли-Стэнфорд, Калифорния. 2016 г.
© 2016 Gregory Freidin

Это короткое эссе я написал по просьбе журнала Лехаим (#286, 2 мая 2016 г.) по поводу новой литературной Премии Бабеля за лучший русскоязычный рассказ. Вопрос мне был поставлен так: "Что такое бабелевский рассказ как явление, насколько он еврейский, насколько - русский?" Просили 500 слов, но взяли и 800. Я ответил, как мог, сжато и, надеюсь, смачно (все-таки Бабель!). И вот что получилось. Специалистам кое-что будет знакомо по моим старым работам, но есть и новое. В отличие от журнальной публикации здесь больше места и дышится свободней, можно досказать мысли, есть фотки и, главное -- концовка -- столь важная Бабелю вовремя поставленная точка. Последняя редакция: сент. 2016 г.

Friday, January 15, 2016

Иосиф, ты слышишь? Вспоминая Бродского и Барышникова середины 70х

ИБ на Ноб Хилл в С-Ф. 1988. Фото автора.
© 1987 by G. Freidin

Читал Акачелу в NYRB про Бродского/Барышникова. A Ghost Story. Всколыхнулось многое. Не удержался -- и вот сам уповаю на духов.

Помню хорошо середину 70-х, когда я с Мишей познакомился, вернее, был ему представлен. Твердое рукопожатие и серьезный, сосредоточенный вид, чем он отличался от остальной балетной кампании. А стихи Иосифа, посвященные Мише ("Классический балет есть замок красоты"), полюбил тогда же в 1976 г...

Сейчас перечитал - и меня обожгло ароматом тех дней.

Иосиф, ты слышишь?

Такая пряная травяная настойка, что сам Верлен бы позавидовал! У него только мята и тмин а у тебя там целый музей нашей жизни! Вот продернутый через акмеистическое колечко французский -- балетный -- семнадцатый и русский восемнадцатый век. Ты их подаешь хитро -- через чопорное "Я не увижу знаменитой Федры" Мандельштама (он нет, а ты - увидел!). Но  не не в лоб, а околицей -- через ритм смежного стишка: "Природа -- тот же Рим". Так ведь?

И тут же, не переводя дыхания, вызываешь дух Хлебникова, чтоб тот дал футуристическую подножку Мандельштаму своим "Кузнечиком" и "Бобэоби".

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад, 
и, крылышкуя скорописью ляжек, 
красавица, с которою не ляжешь, 
одним прыжком выпархивает в сад.

А главное -- закончил ты свой "стишок" серенадой нашему удачному-- удавшемуся -- изгнанию. И правда: каждый из нас приземлился и встал на свое место в Америке.

Помню, когда мы с тобой встречались раз в пол-года или в год и выбалтывались друг другу, водопад - водопаду. Было ощущение переполненной чаши, жизни взахлеб. Богемные кафушки в  North Beach, китайские завтраки рядом в Чайна Таун, коктейли после причащения у тихо-океанского прибоя в Клифф Хаус, вечера у нас. Или у тебя – China Town или в Little Italy. Чувствовалось все и воспринималось ярко, как в детстве.

В середине 70-х приезжал к нам на гастроли Американский балетный театр с Мишей Барышниковым (он уже ушел от Баланчина). У него тогда еще был или только что кончился несчастный роман с Гелзи Кёркланд, и они в Сан-Франциско танцевали Жизель с таким исступлением, что казалось, разыгрывали личную драму. Я - романтик, и у меня дух захватывало. Хотелось самому прыгнуть и сцену перелететь, "крылышкуя скорописью ляжек."

И вот кружатся вилисы на кладбище, закручивают повесу Ганса до полусмерти, ну а Гелзи, то бишь, Жизель его, то бишь Мишу, все-таки прощает и спасает... Взрыв оваций. Занавес. Восторг. А потом за кулисами у Миши в уборной -- благодарность, обожание, как у курсистки, и у меня чуть было не обморок от вида его окровавленных ступней, когда он снимал балетки и бинты. Вот это счастье, вот это искусство!

Ты это запечатлел -- и наш тогдашний культ Мандельштама, акмеистов и футуристов и вообще 1920-х годов, а вместе с этим ощущение такой податливой (нам казалось?) американской почвы, куда мы пересадили наши корни.

Вот твои последние два четверостишия. У меня от них еще больше, чем тогда мороз по коже и благодарность тебе за эту нашу временную вечность. Вижу улыбку.
Читаю про себя, но слышу твой хрипловатый, картавый голос:

     Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
     Барышникова зреть. Талант его не стерся!
     Усилие ноги и судорога торса
     с вращением вкруг собственной оси

     рождают тот полет, которого душа,
     как в девках, заждалась, готовая озлиться!
     А что насчет того, где выйдет приземлиться, --
     земля везде тверда; рекомендую США.

Привет тебе из Беркли! Надеюсь, Миша со спектаклем заглянет и к нам...